Проповедь в день памяти преподобного Симеона, Христа ради юродивого, и его спостника Иоанна
Он и не надеялся на какое-то другое отношение к себе. Весь день, посвятив себя и своё служение жителям этого населённого пункта, когда у него уже совсем не оставалось времени на жизнь, когда он знал, что счёт пошёл даже не на часы, а на минуты, — и сил не было, — он вышел из последних сил из своей убогой лачуги, в которой жил долгие-долгие годы, и подошёл к поленнице. И в последний раз, чтобы жители этого города увидели его, завалил себя дровами. Так — под дровами — и умер. Так закончилась эта жизнь.
Сегодня — память преподобного Симеона Христа ради юродивого и спостника его, Иоанна. Уже одно воспоминание об этих двух людях должно вызывать в нас недоумение и вопрос. Мы понимаем, кто такой священномученик, преподобномученик — святитель, священник или монах, пострадавший за Христа. А преподобный и Христа ради юродивый — как это совмещается? А вот — совмещается.
И другой — спостник его. Спостник в чём? В подвиге преподобного? Или в подвиге Христа ради юродства?
И вот этот человек, Симеон, умер. И, как и прежде, не ошибся. Потому что когда через два дня жители города Эмессы, недалеко от Иерусалима, спохватились, что с ними больше нет этого безобразника, хулигана, возмутителя спокойствия, — они пришли к его лачуге и нашли его мёртвым, в дровах.
И рассудили по-человечески, житейски: «Хороший, достойный человек так умереть не может. Так умирают только те, кто прогневал Господа». Поэтому они не омыли его тело, не отпели, а просто отнесли его на кладбище — в самый дальний угол, где хоронили странствующих. Без пения псалмов, без свечей. Похоронили и ушли.
Ну а зачем отпевать-то такого человека? Он же последние многие годы по городу ходил нагим, в любом месте справлял нужду, голым заходил в женское отделение общественной бани, грубил, всех выводил из себя. Ну, умер — и, слава Богу, спокойнее будет без него.
И вот наступает ближайшее воскресенье. После причастия, после службы, диакон по имени Иоанн выходит на середину храма и говорит:
— Братья и сёстры, вы знаете, кого мы потеряли?
— Кого?
— Он, Симеон, исцелил моего умирающего сына.
И все пришли в недоумение. А потом стали вспоминать.
— А ведь точно, — говорит трактирщик. — Я пожалел его, он спал в пыли, взял его к себе… ну, правда, часто его наказывал. А однажды он взял и огромный сосуд с вином разбил. Я разозлился, поколотил его, как следует. А потом посмотрел — а в разбитом сосуде на дне лежит змея. И если бы пили это вино, то многие бы умерли.
А одна женщина говорит:
— А я была блудницей. Он к нам приходил, разговаривал с нами — хотя это не принято. А потом, по секрету, предлагал большие деньги… большие, потому что ведь этой профессией чаще всего занимаются те, кому нечего есть. Он предлагал деньги — только бы оставили своё ремесло.
А другая говорит:
— Помните, была чума? Так вот, перед эпидемией он подошёл к моему ребёнку, поцеловал его и сказал: «В добрый путь».
А третья:
— И к моему тоже.
А ещё одна:
— И к моему…
Он ко всем детям, которые вскоре умерли от чумы, подходил и прощался. Говорил: «В добрый путь».
А однажды — вдруг — взял кнут. Подошёл к самому главному зданию города и стал хлестать колонны. Ну, тут совсем ничего непонятно. Однако меньше чем через месяц в Антиохии произошло землетрясение. И только те здания, которые он хлестал, остались целыми. А все остальные разрушились.
Каждый день, выходя из своей убогой кельи, он молился — днём и ночью. Каждый день он шёл в город. Своим поведением, своими словами он приучал жителей к мысли, что жить так, как они живут, нельзя. Нельзя безнаказанно воровать, обманывать, блудить. Потому что есть он — который подойдёт и скажет тебе при всех.
И люди начали задумываться.
А диакон Иоанн рассказал ещё:
— Этот Симеон, который нас раздражал, смешил, обижал — он ведь к нам пришёл из пустыни. В двадцать два года он и его друг решили оставить семьи, имущество — и уйти туда, где нет людей. Тридцать лет Симеон и Иоанн подвизались в пустыне. Под дождями, под ветрами, под палящим солнцем, без пищи, среди диких зверей, которых в ту пору было немало. И через тридцать лет такого подвига, стяжав в себе Духа Божия, Симеон сказал:
— Иоанн, а тебе не кажется обидным, что мы-то спасаемся, а те, кто в мире, гибнут?
А Иоанн ответил:
— Нет-нет. Я избрал себе этот путь — и с него не сверну.
А Симеон говорит:
— А я не могу их оставить. Я пойду.
И они пообещали друг другу, что перед смертью обязательно встретятся.
И действительно — за два дня до смерти Симеона, Иоанн, уже умерший, приходит к нему. Приходит с венцом, на котором написано: «За подвижнический труд».
И говорит:
— Брат Симеон, за каждого человека, которого ты спас, тебе — особый венец.
И тут жители опомнились.
— Как же мы могли такое допустить? Как мы видели только внешнее? Как мы судили по поступкам, по словам? Мы не понимали, не отдавали себе отчёт.
— Мы должны перезахоронить его. На почётном месте.
Они пришли к могиле. Раскопали. А она была пуста.
Совсем немногие святые Церкви нашей были взяты на небо с телом.
И вот тогда… Вот тогда… Только тогда жители города поняли: среди них жил не безобразник, не хулиган, а ангел. Ангел, который своей жизнью, своим посмешищем возводил их к небу.
Аминь.